Мистификация нашей эпохи

В последнем номере журнала «Мах дуг» за прошлый год был опубликован материал, который не может оставить равнодушным ни одного осетина. Речь идет о фрагменте из некоего публицистического наследия Васо Абаева «Суд времени», освещающем личность Сталина.

Ничего нового о Сталине мы здесь не слышим. Другое дело, что многие читатели «Мах дуга» испытали шок, ибо мало кто мог ожидать такого низкопробного пасквиля от выдающегося ученого и философа.

Лично я глубоко сомневаюсь в том, что Васо Абаев мог произвести на свет подобный текст. Тот, кто серьезно читал Абаева и равных ему, кто умеет слышать голос автора и формировать в представлении облик говорящего, кто отличает хорошую литературу от дурной, непременно должен заподозрить, что данный текст – продукт самой заурядной души. Ни композиции, ни стиля, ни вкуса, ни сдержанности и того аристократического достоинства, которым характеризуется все, что когда-либо было сказано и написано Абаевым. Я уже не говорю о чувстве Сталина как образа, – а это чувство имманентно подавляющему большинству осетин (вот что по-настоящему удостоверяет и национальность Сталина).

 

Тот, кто слышит и понимает Мандельштама, никогда не примет всерьез его строки «...Что ни казнь у него – то малина // И широкая грудь осетина» («Мы живем, под собою не чуя страны...»). Это не поэзия, это ниже частушки; тут нет смысла, тут нет даже грамматики; это белиберда. Это, как сказал Пастернак, «не имеет никакого отношения к литературе, к поэзии». Соответственно, и сам Сталин, который тоже знал толк в поэзии, не принял эти строчки всерьез, и Мандельштам отделался, можно сказать, легким испугом. Никогда не поверю, что автор таких стихотворений, как «Бессонница. Гомер. Тугие паруса...», «Декабрист», «Notre Dame», считал это стихотворение завершенным, законченным. Эта строчка – еще не Мандельштам.

Точно так же не поверю, что автор «Языка и истории», «Скифо-европейских изоглосс», «Скифского быта и реформы Зороастра», «Троянского коня» и других блестящих трактатов мог написать «статью», от которой пахнет банальной анонимкой.

Но я опущу эмоциональную тенденцию и рассмотрю лишь несколько моментов строго филологической фактуры текста.

Что мы видим, читатель, на уровне идеи, смыслового ядра? Автор преследовал цель не Сталина «разоблачить» или оболгать (это дело немудреное по нынешним временам; да и сделано уже), но опорочить, во-первых, Васо Абаева, во-вторых, весь осетинский народ, показав последний еще более разобщенным и деморализованным, чем он есть на самом деле. Действительно, если один большой осетин обзывает другого такими словами, то ясно, каков этот народ; «если сливки плохи – что же молоко?»

Какими же словами характеризует автор Сталина? А вот: «хам», «узкий и низкий интеллект», «недоучившийся семинарист», «мафиози», «примитивный семинарист», «примитив по уму», «примитив по кругозору», «примитив по нравственному состоянию», «типичный антиинтеллигент», «дефектный», «посредственность», «нахал», «завистник», «бескультурный», «тесная черепная коробка», «узкая черепная коробка», «низкий», «низколобый», «низкомыслящий», «бессовестный», «интеллектуально ущербный», «палач», «палач-селекционер», «хитрый», «коварный», «недалекий», «дошлый», «держиморда», «Смердяков».

Что же тут останется от человека, даже от такого большого, как Сталин? Меньше, чем ничто, отрицательная величина. Но кто же тогда руководил страной три десятка лет?

Что тут осталось бы и от самого Абаева, если бы он пользовался подобным тезаурусом, если бы он мог выражать себя таким образом? Кто же тогда написал «Историко-этимологический словарь осетинского языка»?

Эпиграфом взяты строки из «Полтавы» А.С. Пушкина; но как взяты, как неуклюже, неловко подрезаны: «...он не ведает святыни // Что он не знает благостыни, // Что он не любит никого, // Что кровь готов он лить как воду, // Что презирает он свободу, // Что нет отчизны для него». Почему первый союз «что» опущен? Потому что это «что» создавало бы очевидную неясность, требовало бы присутствия главного предложения этой конструкции (что выходило бы уже слишком громоздко). Но, подрезав это «что», автор только несколько сгладил впечатление этой нелепости, попав в другую, хоть и менее очевидную, но синтаксически куда более тяжкую (тут, собственно, еще и Пушкина переврали): теперь весь ряд однородных придаточных, начинающихся с союза «что», относится к слову «святыня». Получается, строго говоря, что святыня, которой не ведает субъект, – это то, что он не знает благостыни, что он не любит никого и так далее... Где здесь – в этих комичных манипуляциях с Пушкиным – Васо Абаев, выдающийся лингвист?

Первый же абзац изобилует сбоями и натяжками, которые я не простил бы и в школьном сочинении: «После кончины Ленина... его соратники, верные законам мафии, вцепились друг в друга в борьбе за власть». Вот оно что: стало быть, Октябрь сделала русская Коза Ностра (слово «мафия» и производные от него употреблены на 12 страницах текста 12 раз)! Или даже не русская?.. Нет, все-таки русская, ибо дальше мы узнаем, что Сталин пришел к власти потому, что «сработал традиционный русский антисемитизм: «Пусть кто угодно, лишь бы не еврей». Да когда же он срабатывал – традиционный русский антисемитизм? Или, лучше спросить, где он, в какой стране он – антисемитизм – не традиционен? Интересно, почему оно так?

Другая предпосылка воцарения Сталина раскрывается в следующем пассаже: «Один психолог (не помню его фамилии) изучил поведение подростков. Его интересовал (...) вопрос: кто и почему у подростков становится вожаком. И установил любопытный факт. Оказывается, это бывает не самый умный и даже не самый сильный, а самый нахальный. К сожалению, это явление наблюдается не только в мире подростков, но и в мире взрослых. Надо полагать, что именно по этому признаку к власти после Ленина пришел Сталин». По сути ничего «любопытного», ничего нового: затертые штампы и клише; в такой диалектике легко могут упражняться и сами подростки, и вовсе не обязательно ссылаться при этом на исследования канувшего в забвение психолога. А если этот психолог – не наивный вымысел, то следовало бы заметить, по крайней мере, что «нахальство» – это не научный критерий (любой психолог это подтвердит). Психолог может говорить о смелости, решительности, даже о дерзости, – но не «нахальстве».

Нахал ни к чему не может прийти. Это всегда очевидно для того, кто сам никогда не рвался к чинам и не искал почестей, но жил скромно, как подобает ученому, а не самозванцу в науке, – и как жил Абаев. Зато нахалу, работающему только локтями, везде мерещатся нахалы... И потом – что за нескладная формулировка: «именно по этому признаку к власти пришел». Нет, нет, не Васо.

«Жаль, – пишет в другом месте псевдо-Абаев, – что в русском языке нет такого слова: низкомыслие. Глубокомыслие есть, а низкомыслия нет. А как оно подходило бы к такому типу, как Джугашвили-Сталин!..» Какая странная прихоть, какой смешной каприз! Зачем же нашему оратору понадобилось такое слово? Есть ли какое-либо глубокомыслие в том, чтобы ввиду «глубокомыслия» пожалеть об отсутствии «низкомыслия»? Интересно знать, какой мыслительный алгоритм привел автора к открытию этой ужасной прорехи в великом и могучем русском языке? Ведь «низкомыслие» – вовсе не антоним «глубокомыслия», как «низость» – не антоним «глубины». Если бы об этом удосужился рассуждать Абаев, он сформулировал бы не низкомыслие, а мелкомыслие или, в крайнем случае, плоскомыслие. Здесь же нет и толики структурного, строгого, дисциплинированного мышления филолога и философа. Нет, не Абаев.

«Курьез заключался в том, – продолжает неизвестный мистификатор, – что в действительности Сталин был убежденным троцкистом (...) Вся его внутренняя и внешняя политика была плагиатом у Троцкого». Я не буду спорить о том, насколько это верно по существу; я хочу только сказать, что Абаев не написал бы «плагиат у Троцкого»; он написал бы «плагиат из Троцкого», ибо этого требует семантика и просто литературный вкус.

Обратите внимание, читатель, на фрагмент с воображаемой речью Сталина на могиле убиенного им Троцкого: «Если бы у Сталина была хоть крупица совести, он должен был бы пойти с цветами на могилу Троцкого и произнести такую речь: «Товарищ Троцкий завещал нам скрутить крестьянство в бараний рог. Рады доложить тебе, товарищ Троцкий, что мы выполнили этот твой завет...» и т.д. И – резюме: «Такую речь должен был произнести Сталин на могиле Троцкого, если бы у него были хоть какие-то проблески совести. Но, как говорит осетинская пословица, «на снегу не растет земляника». Очевидно, что весь пассаж носит ярко выраженный саркастический, гротескный характер, ввиду которого заключительное пафосное суждение о совести совершенно нелепо. Совесть никого не заставляет быть дураком. Даже если бы у этого Сталина и была совесть, он бы вовсе не обязан был быть столь глуп и смешон.

Заметим мимоходом и частность: как бы ни был, не в пример Сталину, умен и образован Троцкий, он не мог «завещать», что «классовая борьба будет продолжаться и обостряться»: этого нельзя завещать, это можно только предрекать; это не завет, а пророчество.

И еще: «если бы у него были хоть какие-то проблески совести». Профессиональный филолог так не скажет и, тем более, не напишет. Тут требуется не «какие-то», а «какие-нибудь». Ведь автор сокрушается об отсутствии не неких проблесков, а хоть каких-нибудь, ведь ему все равно, какие это были бы проблески, лишь бы они были, не так ли? Неопределенное местоимение «какой-то», «что-то» указывают на неизвестно «какое» и «что» и могут присутствовать лишь в утвердительном предложении: «есть какие-то проблески», «что-то проблескивает», – но никак не в предположении и не в вопросе. Это типичная для современности речевая ошибка. В печати и по телевидению мы постоянно слышим: «Что-то случилось?»; «Есть хоть какие-то новости?»... Да, случилось, есть: не только осетины по-осетински, но и русские по-русски разучаются говорить.

Что касается последней «осетинской пословицы» про землянику, она выглядит уже просто жалко. Я пересмотрел все собрания осетинского фольклора, звонил филологам-осетиноведам, осведомлялся у писателей: такой осетинской пословицы нет; ни разу не встречается она и у самого Абаева. Так нам словно походя, ненароком, подбросили едва ли не самую весомую улику: что, как не осетинская пословица, должно снять всякие сомнения в национальности автора!..

Наш мистификатор – оригинал: он взялся за свой труд, не имея никакого представления об оригинальных сочинениях Абаева. Единственное, что он знал об Абаеве, так это то, что он крупный филолог и полиглот (да и то еще, что он жил когда-то в Петербурге на Васильевском острове): поэтому текст утыкан, как именинный пирог свечками, цитатами  самого разного рода (в том числе иностранными): от Маркса до Набокова, от Пушкина до Мочалова. Ни вкуса, ни меры. Нет, не Абаев.

Но, сбиваясь с намеченного тона (чем всегда рискует сочинитель), автор статьи готов, вопреки «научной» претензии, подпустить в построения и мистического туману: «Тридцать лет правил Сталин по рецептам Троцкого и таким образом окончательно закрепил четвертую иудаистскую оккупацию России Темной силой». Вы можете представить себе, читатель, чтобы Васо Абаев рассуждал, как чернокнижник, о какой-то Темной силе, – к тому же с большой буквы? И почему – четвертую? Кто же и когда закрепил первые три? Об этом мы так и узнаем.

Если бы Абаев задумал писать о Сталине, он показал бы архитектонику личности в контексте эпохи, он рассмотрел бы ее генезис, ее «этимологию», и не стал бы копошиться в физиологизмах, как делают праздные обыватели, когда рассуждают о председателе управдома. Текст неопрятен, пропитан ядом и той желчью, которая присуща только малодушию, только тому вдохновению, которое питается мелочными, но всепоглощающими обидами; мысли негигиеничны, интонации антисанитарийны: «Не знаю, сколько извилин было в мозгу у Сталина при рождении. Но к тому времени, как он стал диктатором России, их осталось три». Крайняя, постыдная бестактность: да уберите же, сударь, свои грязные руки от младенца, постесняйтесь его матери, побойтесь его отца!.. Кто думает, что Абаев был способен на такую грубость, тот не понимает ни Абаева, ни осетинского этикета.

Суждения автора статьи восхищают своей безапелляционностью, в них сквозит не взвешенность, не спокойствие, всегда свойственное настоящей учености, а какой-то юношеский задор и максимализм. Некорректность обнаруживается и в строго идеологических шаблонах: «Безродным космополитам Троцкому и Сталину было в высокой степени наплевать на страдания русского крестьянства». Любому трезво мыслящему человеку очевидно, что Сталину, даже если он был трижды злодеем, это последнее определение («безродный космополит») никак не подходит. Более того: именно диктатор менее всего может быть космополитом. Сталин, как никто другой, укоренен не только в национальном культурном субстрате (осетинском и грузинском), но и в российской патриотической истории и в русской властной традиции. Безродный космополит не может руководить ни национальной республикой, и ни многонациональным государством; он вообще ничем не может управлять, даже трактором; даже для того, чтобы управлять двумя безродными космополитами, надо самому обладать этнокультурным корнем.

Знаете ли, читатель, как узнать безродного космополита? Если кто-нибудь скажет: «Даже татарское нашествие было райской жизнью по сравнению со сталинской коллективизацией», – знайте, что это он и есть. Именно это и говорит автор статьи. Нет, читатель, нет: это не Абаев.

И, наконец: «наплевать в высокой степени». Литературщина: не только высокая, но и высшая степень не оправдывала бы здесь авторского пренебрежения истиной, языком и этикетом; подобные грациозные фигуры речи только усугубляет его.

Ведь ясно, как ничто другое: кого бы мы ни характеризовали, – мы пишем автопортрет; в каждом слове присутствует реальность вещи и действия; сказать такое слово – то же, что публично плюнуть; незаслуженно назвать кого-либо хамом – хамство и есть.

Современник утратил чувство языка. Он не только «не ведает, что творит», он не слышит того, что молвят его уста. Интеллигентное, аристократическое, священно-благоговейное отношение к слову, речи и тексту было, как никому другому, присуще Абаеву (и Сталину, между прочим, тоже). Это и есть подлинная филология: она существует только как любовь к слову и никак иначе. Почему же нас смеют убеждать, что Абаев мог оперировать такими «категориями», – тем более в отношении покойника, – и тем более соплеменника? Взгляните на портрет Абаева, попробуйте вложить в его уста приведенные выше эпитеты, обороты, суждения: скорее камень заговорит таким языком, чем Васо Абаев...

Но довольно «анализа». Я мог бы и продолжить (ибо взял только то, что лежит на поверхности), но, как говорил П. Я. Чаадаев, «никогда не будет достаточно фактов для того, чтобы все доказать, а для того, чтобы многое предчувствовать, их было достаточно со времен Моисея и Геродота».

Краткое предуведомление, которым редакция «Мах дуга» снабдила публикуемый материал, представляется крайне недостаточным во всех отношениях. Оно больше вызывает вопросы, чем что-либо проясняет. В частности: почему и как могло пропасть «обширное публицистическое наследие» Васо Абаева? И если уж нашелся отрывок о Сталине, – то почему бы не найтись и остальному материалу? Очень хотелось бы знать историю этого текста; пусть хотя бы «видный юрист» Аза Цориева, на которую ссылается редакция «Мах дуга», разъяснит нам.

Да и абаевский ли это жанр – политическая публицистика? Стал ли бы он жертвовать своим временем и своей наукой даже Сталину? Разве ему, филологу от бога, не прискучили бы придворные комплоты? В лингвистике для него не существовало преград, каждый день перед его взором проносились целые геологические эпохи, открывались алмазные жилы культурных пластов и языковых субстратов и прозябали древние корнесловы: он, счастливый и благодарный, он, долгожитель, знал, что такое простор и свобода, и они у него были; зачем ему было дышать пылью тесных кремлевских коридоров?..

«Нам кажется, – говорится в предуведомлении, – что очерк не завершен (странная оговорка: совершенно очевидно, что не завершен. – И.Х.); тем не менее мы публикуем его, – ибо каждая строчка Васо – наше национальное сокровище, независимо от того, нравятся ли кому-то его мысли или не нравятся».

Должен признаться, даже если я рискую прослыть мракобесом, что мне такая постановка вопроса не нравится. И именно потому, что заведомо было известно, что такие мысли, если бы они и принадлежали Абаеву, не понравятся большинству наших соплеменников и сограждан. Есть вещи куда более ценные, чем факт.

Между фактом и истиной большая разница; потому я и позволю себе ничем, кроме этой веры, не объяснимый вираж: если бы даже этот текст принадлежал перу Абаева, – то, во имя самого Абаева и тысяч осетин, чтущих память двух своих великих соплеменников, он не должен был выходить в печати на страницах главного осетинского журнала. Объективность и беспристрастность, выказанная в этом пункте «Мах дугом» и его главным редактором, не поднимается выше повадок желтой прессы; это мелкий и мелочный журнализм; это обскурантизм, а не просветительство.

Ибо что дает нам, Осетии и ее друзьям, этот текст? Нам – ничего, зато ох как играет на руку нашим недругам. Не для нас эти строки будут сокровищем, а для наших злопыхателей.

И больше скажу: даже если это был Абаев – это был не Абаев. Точно так же, как не весь Мандельштам – собственно Мандельштам, и не весь Сталин – собственно Сталин.

И не весь «Мах дуг» – собственно «Мах дуг», или «Наша эпоха»… В конце концов, каждый имеет право на ошибку. И я тоже. И если я допустил ошибку, простите мне ее, Ахсар, как прощают младшему. Я отношусь к Вам с глубоким уважением и люблю Ваши стихи. Студентом я писал о Вашем творчестве курсовые и выступал о нем с докладами, – и получал пятерки. Вы дружны с моим отцом и не раз бывали у нас в гостях. И я горжусь этим.

Но и Абаевым и Сталиным я тоже горжусь. Плохо, когда и два малых ссорятся; но горе народу, когда один большой не понимает другого большого. Я не знаю пословицы про снег и землянику, но я слышал в нашем народе другую мудрость: «Иу – жфсад, дыууж – ужлахиз» («Один – войско, два – победа»). Пока у нас есть такие два – мы непобедимы.

Что ж, что они мертвы? «Шаман сильнее воина», – писал Васо; а я добавлю, что и мертвый шаман сильней живого воина.

 

Ирлан Хугаев,

кандидат
филологических наук