Я не случайно написал слово Художник с большой буквы, потому что мой друг Вадим Бораев был не просто членом Союза художников вначале СССР, а затем России, но и во всех отношениях Художником с большой буквы. Был…
Он умер накануне православного Рождества в небольшом американском городке Эшвилле. Отличаясь завидным здоровьем, он неожиданно для всех был доставлен в местную клинику с обширным кровоизлиянием в мозг и, несмотря на успешную операцию, в течение почти двух недель так и не придя в сознание, скончался, можно сказать, на руках практически не отходившего от него сына Георгия, не дожив лишь трех месяцев до своих 57 лет.
Проводить его в последний путь пришли несколько десятков наиболее уважаемых жителей Эшвилла во главе с мэром и не меньшее число простых горожан. Вадим за все время проживания в этом традиционном американском городке, будто списанном со страниц произведений отечественных классиков или «Одноэтажной Америки» Ильфа и Петрова, давно стал здесь своим человеком, глубоко почитаемым горожанином и художником. И не только потому, что многие городские места украшают его скульптуры, большей частью безвозмездно подаренные Эшвиллу, и что он считается престижным и востребованным маэстро. Местные жители, отличающиеся настороженностью и даже некоторой враждебностью по отношению к пришлым людям и различного рода мигрантам, заполонившим сегодня американские мегаполисы, по достоинству оценили в своем новом соседе человеческую порядочность, уже порядком подзабытое благородство, такт, ум, талант, природный юмор и очень редкую по нынешним временам способность всегда прийти на помощь. Мне рассказывали, что местные жители при встрече с ним всегда приветливо здоровались, а мужчины при этом приподнимали края своих головных уборов. А это, согласитесь, многого стоит

 

Уроженец Беслана, выпускник той самой, ставшей печально известной всему миру школы №1, затем Орджоникидзевского училища искусств, проучившийся несколько лет в одном из самых престижных творческих вузов – Ленинградской академии художеств, Вадим Бораев, как любят традиционно и пусть банально, но очень точно говорить искусствоведы, всегда находился в творческом поиске. Он работал в самых различных жанрах – ювелирном и декоративно-прикладном искусстве, во всех видах живописи и графики, скульптуре, причем в дереве, гипсе, шамоте, глине, мраморе и металле, и везде искал свой стиль. Лет двадцать пять назад (а мы дружили с 1978 года) я был свидетелем, когда он, показав нескольким своим собратьям по цеху глиняный макет своей новой бронзовой скульптуры, на которую он потратил уйму времени, тут же принялся крушить ее увесистым молотком, и в ответ на уговоры пришедших в ужас зрителей, которым изваяние явно очень понравилось, невозмутимо произнес: «Полная ерунда! Не волнуйтесь, теперь я сделаю гораздо лучше». И сделал. Потом эта работа экспонировалась на одной из выставок и получила высокую оценку зрителей и критики. 
Он был чрезвычайно начитанным, как говорилось раньше, человеком, великолепно знал и любил отечественную и зарубежную классику, древнюю мифологию, причем в равной степени, индийскую, египетскую, греческую, римскую и славянскую, не меньше, чем на уровне выпускника филфака, помнил осетинский нартовский эпос. Особое место в его жизни занимала так называемая юмористическая литература. Не говоря уже об Ильфе и Петрове, Аркадии Аверченко и Михаиле Зощенко, многое из которых он знал наизусть, Вадим буквально обожал Ярослава Гашека, Марка Твена и О'Генри, Бернарда Шоу и Джером Джерома, Станислава Ежи Леца и Мартти Ларни и при случае с удовольствием их цитировал. Он любил старинную классическую музыку – орган, клавесин, струнные ансамбли, из современных исполнителей предпочитал «Битлз», «Пинк Флойд» и раннюю «Машину времени». Все это вкупе давало ему базу для собственного мироощущения, которое он и воплощал в своих работах.
В отличие от многих творческих людей, замкнутых в своем внутреннем мире, Вадим Бораев был человеком (простите за очередной шаблон!) активной жизненной и гражданской позиции. Он не выносил предательства, хамства, невежества, непорядочности, отсутствия воспитанности и такта. Человек с такими качествами просто переставал для него существовать, и мне известно немало случаев, когда он, вопреки очевидной выгоде, бесповоротно прекращал с такими людьми личные отношения, и ничто не могло его поколебать.
Никогда не забуду, когда в 1992 году, после ввода в Южную Осетию миротворческих сил, где я находился в длительной командировке, вместе с большой группой российских и зарубежных корреспондентов в Цхинвал неожиданно для меня приехал Вадим Бораев. Он не удовлетворился официальной частью журналистской программы и еще неделю после отъезда журналистов вместе со мной ездил по разоренным войной селам Южной Осетии, и все увиденное фотографировал и зарисовывал в свой блокнот. Впоследствии эти впечатления легли в основу большого цикла его работ о войне, о жизни и смерти.
После бесланской трагедии 2004 года Вадим Бораев приехал в свой родной город с большим грузом гуманитарной помощи детям, который был снаряжен на его личные средства и добровольные пожертвования жителей Эшвилла. Я помню его потрясение случившимся. Оно было, пожалуй, не менее сильным, чем те, которые он когда-то испытал, потеряв вначале мать, а спустя несколько лет и отца. Он уехал назад в Америку совсем другим человеком, и все пережитое с неистовством одержимого воплощал в своих работах. Как знать, может быть, это и стало причиной его безвременного ухода…
За семнадцать с лишним лет жизни в Америке он так и не принял американского гражданства, хотя давно и уже легко мог это сделать. Он был и остался гражданином России, неотъемлемой частью своей любимой Осетии, в которую – я уверен! – он рано или поздно, но все же мечтал вернуться.  

Исмель Шаов