Колокол из войлока или…

Или это мое открытое письмо к тебе, Лиза (Лиза Кочиева, поэт. – Прим. ред.).

Здравствуй! И здравствуй долго и счастливо.

Никакого особого секрета в том, почему я выбрал такой способ общения с тобой, нет – просто я самонадеянно тешу себя робкой надеждой, что мои мысли и чувства, доверяемые тебе, составят некий интерес и для других. Однако прошу у тебя прощения и за то еще, что нагружаю тебя своими болями и тревогами поверх маленькой радости, которую выскажу первой…

Впереди тогда был тот сентябрь, приближался энного количества лет твой юбилей – я готовился к нему, радуясь тому, что наконец-то публично признаюсь в своей давней любви к дорогому для меня человеку – к тебе; к замечательному поэту – к тебе. И не боясь пафоса панегирика, скажу, что пора бы и осетинскому читателю вслух обрадоваться тому, что у него есть ты. Ибо твоя поэзия, без всякого преувеличения, есть уникальное явление в современной осетинской национальной литературе. Кто беспристрастен и способен видеть красоту и слышать музыку, тот не может не согласиться с такой ее оценкой…

 

Зная, что тебя, Лиза, – впрочем, как и любого по-настоящему талантливого творца, – не испортить никакими восторгами и хвалой, я решаюсь утверждать даже такое: материнскому нашему языку с тобой очень повезло – благодаря тебе он вновь демонстрирует свои возможности в передаче и самых глубинных, еле уловимых движений души.

Я искал слова, которые бы могли наиболее точно и выразительно передать мои ощущения, мои чувства – мое состояние, когда я думаю о тебе. И как же я был рад, когда вспомнил о письме Марины Цветаевой к Анне Ахматовой – она писала ей: «Ах, как я Вас люблю, и как я Вам радуюсь, и как мне больно за Вас, и высоко от Вас!»

И я бы, помимо этих слов, в отношении тебя повторил и ее категоричное заключение: «Вы мой самый любимый поэт!»

 По-настоящему счастлив человек, у которого есть повод и основание говорить другому такие слова. Не менее, думается, уютно чувствует себя и тот, кому они предназначены. По-своему счастлив и третий, сторонний человек, кому радость другого – отрада, а не горе.

Всем приятно слышать доброе слово в свой адрес – ведь именно оно придает нам ту необходимую остойчивость, что держит нас не только на плаву, но и одухотворяет, зажигает в глазах свет ответной любви и доброты…

 Особенно поразили меня своей точностью такие слова Цветаевой – «и высоко от Вас!». Я с удовольствием повторяю их для тебя, Лиза, ибо и мне высоко от тебя. И спаси тебя за это Бог!

 Нет, говорят, сегодня более идиотского занятия, чем глагольствовать о любви – в смысле чувства, испытываемого к Родине. О той самой любви, которая недавно еще считалась святой. Но тогда у нас, уточняюще говорят далее, была Родина-мать, а сегодня вокруг сплошь родина-мачеха, голодная и злющая; жрущая до отвала и хрюкающая…

Мы оригинальны и в том, что сделали тождественными такие понятия, как родина и государство. А коли так, то потому и нет былой любви к родине, что нет, так сказать, сердечного отношения к власти, ибо нет веры в ее честность и порядочность.

Однако, как это ни странно, не перевелись и чистые в своей наивности, наивные в своей искренности сыны родной земли.

И они, смешные милые романтики, бьют тревогу о судьбе отечества. Да только никто их не слышит: колокол-то из войлока, и никак не извлечь из него набатного звона…

Но тут на ум приходит вопрос, ребром поставленный еще Елбаздуко Бритаевым: «Какой фждис, в какую сторону фждис?» И – точно: в чем оно состоит сейчас, в век торжества цинизма, «дум высокое стремленье»?

 Где она и какова она та самая искома цель, которой дано сделать из толпы народ, из народа нацию?

 Русские – великий народ, но где их величие – почему он, русский человек, никак не станет тем, кто по определению он есть? И если мы, кавказские народы, тоже мудрые, то в чем она выражается-то, мудрость наша? Бог не всегда хорошо метит шельму, и, так как мы тоже не очень преуспеваем на уроках Истории, нам нужно держать ухо востро при сегодняшней очередной активности горьковских буревестников. И пуще огня бояться тех, кто снова точно знает, кто виноват и что делать и как это делать. И, главное, кому опять это делать и ради кого-чего…

А если совсем серьезно, Лиза, то тысячи лет назад было сказано латинянами: «Там, где отстают нравы, отстает все». Наше положение, по всей видимости, еще незавиднее – у нас, кажется, и отставать-то уже нечему: нравы, что сухие травы, сожжены на корню. Но тут же все настойчивее указывается мыслящими людьми путь к спасению – через систему образования, через школу. Кто-то мудрый подметил, что кому принадлежит школа, тому принадлежит и государство.

Учитель…

Вот от кого во многом зависит то, «как слово наше отзовется» в незагубленной еще цинизмом и васькизмом душе ребенка. Насколько глубоко оно западет в нее и станет своеобразным оберегом от нового зомбирования. Насколько Слово – Бог защитит его от падения ниже того уровня, который задан в нас нашей человеческой природой.

Да вот проблема из проблем: где взять ТАКОГО учителя, откуда ему ТАКОМУ взяться, когда еще даже сами учителя учителей не исцелились от былого сервилизма…

И тут вот какой новостью я поделюсь с тобой, Лиза. В одной из продвинутых средних школ Осетии совсем недавно произошло рядовое для приснопамятных времен событие. Хороший учитель, отличный специалист своего дела, сказал одному отцу, большому начальнику, что его столь горячо обожаемое им чадо не отличается ни способностями, ни должным прилежанием, ни подобающим поведением. И потому-де надо бы из своего начальственного времени уделять ему чуточку больше родительского строгого внимания. И что ты думаешь? Этот чиновник холеным кулачком громыхнул по столу, где следует. А дирекция и учительство школы, у которых еще не выветрился былой страх перед вышесидящими, выдавили методом тюбика того храбреца-учителя из своих сплоченных рядов.

Но не учли одного существенного дуновения ветра времени – того самого, что дети наши уже не в нас, пуганых ворон, пошли! Это «хулиганье» восстало в защиту своего униженного и оскорбленного педагога! Восстало и – победило! Дети-семиклассники посрамили всесильного чинушу, а своим старшим напомнили о том, что достоинство человека и честь гражданина неприкасаемы.

Не зазорно бы поучиться у таких ребятишек и нам, пришибленным унтерами Пришибеевыми в новомодных маскхалатах от демократии…

Знаешь, Лиза, так окрыляюще было услышать эту новость: забрезжила хоть какая-то надежда, что из таких вот ребят в скором времени получатся искомые граждане, основа вожделенного демократического, уважающего себя общества. Дай-то Бог!..

Тогда бы, в твой знаменательный сентябрь, Лиза, я обильно и с удовольствием цитировал тебя, одаривая и себя, и других живительной силой твоего поэтического слова. А сейчас приведу всего лишь несколько твоих строк – свидетельство того, какими были и наши – не благодаря, а вопреки всему! – «души прекрасные порывы»:

Жз хорзжй джр, жвзжржй джр джу джн,

Ды та мжхи дж – Хуссаржй Цжгатмж.

Мж чысыл Ир, мж зжрджйы лжуужн,

Джу тыххжй жз мжхи нывзилин артмж:

Жнджр ран дон джр ахжм адджын нжй –

Мжнжн зжххыцъар райдайы джужй…

…….

(Я хороший, и плохой – весь твой. И ты вся тоже моя – от Юга и до Севера. Моя крошечная Осетия, моего сердца утешенье. Я ради тебя брошусь в огонь: В другом краю и воды такой вкусной нет – Для меня шар земной начинается с тебя…)

А вот поэт Инна Кабыш написала, как приговорила: никакая Родина не достойна погибших за нее сыновей. Горько, но, кажется, и вправду оно так…

Как долго, как мучительно долго я подбираюсь к другому сентябрю, когда в жизни нашей произошел тектонический сдвиг, и она раскололась на «до» и «после» Дня Дьяволов и Ангелов…

А ужас-то нарастает, все туже сжимается сердце, и тем сильнее это будет происходить, чем ближе становится он, самый звонкий, самый звончатый день в году – Первое сентября. День знаний. День новых, доселе неведомых нам о смамих себе знаний, о человеке и о подлунном мире…

 Я в глубокой растерянности думаю о том, до какой степени может быть изъеден, изъязвлен, изнурен и изгажен наш могучий ум и до какой угольной черноты доведено злом сего мира наше ранимое сердце. И уж непонятно, кто из них более страшен и безжалостен – террорист или политик, ставящий на кон жизни детей…

Хлюпик я, конечно, и лучше бы Алитет-интеллигент ушел в горы и зарылся с бедовой головой в свою персональную нору…

Но на вопрос отчаяния – Кжм ис Хуыцау? Где Бог? – я отвечаю себе, что Он там, в Своей обители, а вот ты-то где, ты – че-ло-век?! Человек людского уровня, уровня, Им, Создателем твоим, заданного? Он же творил тебя по Своему подобию и образу – Йжхи нывтыл дж карста! И думал при одухотворении глины: у тебя, человек, возлюбленное дитя Мое, с твоим дюжим умом будет самое великое право, право выбора – вот тебе тропа греха и зла, а вот тебе стезя добра и праведности.

А мы, люди-людишки, никак не ужаснемся делам своим на тропе той…

После Майданека, сказали, не может быть искусства, поэзии. А как нам быть после Беслана? Какие слова доверять бумаге, каким глаголом жечь и так обугленные горем сердца? Однако и в вечном трауре пребывать тоже не дано нам…

Никому я не прокурор, никому я не судья, но не могу не сказать в ярости и гневе: я проклинаю ту борьбу за честь и независимость родины, за свободу которой понадобилась священная кровь детей Осетии, а теперь ставшими и детьми всего человечества; я проклинаю и ту непреклонность и непоколебимость властей предержащих, проявленные ими при захвате нашего будущего в Первой школе. Ибо и это державное спокойствие-бездействие оплачено той же самой кровью.

И кровью одного из спасателей заложников – моего дорогого брата, моей надежды и опоры – Артура из рода Коцоевых. Ох, Артур, Артур, зжрдж ныддур…

Я бы не хотел, Лиза, одних чрезмерно героизировать, других излишне демонизировать.

ДАЖЕ, КАК ПЕРЕДАЮТ, БАСАЕВ, организатор и вдохновитель трагедии Беслана, по-иезуитски заявил, что и он был будто бы потрясен случившимся, а Масхадов, говорят, проклял его самого за разработку этой операции... Но вот что еще мне не дает покоя: почему чеченский народ, воспетый мной в романе «Воздастся каждому», не выйдет все как один и не вытопчет то поле и те горы, где прорастают такие «Воины Бжллжха»?! Аллах Великий, покарай всех причастных к избиению детей, ибо они порочат имя Твое.

Да, не буду героизировать героев – они самодостаточны. Но каким же стилем о них говорить, коли знакомый советский не подходит? Не подходит, потому что и о гражданском долге говорить тоже из области кретинизма: трупы героических спецназовцев еще не успели остыть, а им уже государственные награды, а парням Беслана, показавшим тварям-террористам то, чего они больше всего заслуживают – презрение мужчин гор, – даже благодарности от Верховного главнокомандующего не последовало. Они у нас какие-то неуместные герои, не ко времени и месту, потому кто-то и пытается списать на них свое «уродство»...

Пусть... Не за наградами и почестями ОНИ туда шли, шли под пули, бежали в огонь. А поднялись они на набатный звон своих голодных на любовь сердец, шли по зову совести и крови. Они рвались вперед, в огонь и под пули, чтобы подтвердить право человека зваться человеком. И не их вина, что... что...

А чья в чем вина, чей в чем смертный грех, кто в кого кинет обвинительный камень? Я кидаю, но в себя!

Были времена глухие и немые. Но глуше и немее не было: у меня целое десятилетие под самым боком идет полномасштабная истребительная война, а я барсук барсуком, сурок сурком, а мне хоть бы хны! Выходит, что даже колокол войны не разбудил меня – форпост России на Северном Кавказе. И до того я засеверел – Северный Кавказ, Северная Осетия, – что все во мне насквозь замерзло!

Оказывается, Лиза, что волна цунами идет по самому дну океана. А на поверхности же тишь да гладь. Но, добравшись до отмели берега, она вздыбливается и выбрасывает на сушу таких неведомых обитателей дна, что им и названия-то нет в специальной науке. Цунами трагедии Беслана тоже подняло со дна жизни такую муть, о наличии которой и мысль не могла прийти в нормальную голову. Это уже не закон: там, где большая кровь и большие деньги, там и большая мерзкая грязь.

Когда Коцоев Артур выбегал с очередным ребенком-заложником на руках, в него угодила пуля снайпера – и не простая пуля, а самая подлая: со смещенным центром тяжести. Попав в живое тело человека, она начинает извиваться и кромсать все на своем смертоносном пути. Три месяца еще боролся за свою жизнь мой дорогой Артур, но…

И такое вот сравнение теперь: мне наш прекрасный и чуждый любви мир кажется таким же снарядом со смещенным центром тяжести – вот и кромсает он жизнь и судьбы самых невинных, доверчивых, самых чистых и честных. Я тоже кажусь себе неким заложником, сидящим в волчьей яме зиндана. Но все еще не теряю надежды на спасение, лишь бы Боже хранил царя покрепче: Белый Президент произнес необычные для престольных людей слова: «О трагедии Беслана нельзя говорить без слез». «Мне стыдно, что в нашей стране, такой страшной ценой одержавшей победу над фашизмом, есть проявления фашизма и расизма».

Если лидер страны говорит о слезах, то у него в наличии подразумевается сердце: если же он говорит о стыде, подразумевая себя, то он носитель высшего божественного дара – совести… и он же с Беслана начал укрепление вертикали своей, то бишь государственной власти. Но вот вопрос: а насколько кровавой должна быть веха, с которой можно начать укрепление горизонтали власти – власти народа в обществе? И сколько еще с разъедающей сами основы государства коррупцией не на жизнь, а на смерть будут бороться все те же братья ГЖРТАМоновы? И когда, наконец, слухи о смерти Шамиль-Ленга не будут слишком преувеличены и он перестанет ставить на уши всю Россию с ее бронированными крыльями и кулаками? И сколько нам еще быть безучастными соседями войны?

А может быть, это вовсе не колокол из войлока, а наши уши заткнуты им и еще для пущей надежности наши головы завернуты в него? В войлок то бишь…

Сестра Артура Рита, сама врач, все дни и ночи неотлучно находившаяся с ним в реанимации, на его похоронах причитала: «Когда он иногда приходил в сознание, то ни о чем другом не говорил, все одно повторял: – Как же теперь Беслан будет? Что же теперь с Осетией будет? О, Рита, я ТАМ ТАКОЕ видел!... Как-нибудь потом расскажу…»

За свою 38-летнюю жизнь Артур успел понять что-то такое, что подвигло его сделать свой осознанный выбор – идти на смерть ради жизни тех, кто безоговорочно этого достоин – детей. Он своей смертью причинил боль всем тем, кто его знал, а в первую очередь своим престарелым родителям. Но у меня почему-то нет такого чувства вины перед ним за то, что он погиб, а я вот живой… Такого чувства вины, как перед теми, которых мы, взрослые, так чудовищно жестоко обманули, ничтоже сумнящеся выдавая себя за людей, за добрых дядей и теть… А они, детишки, ушли в таком ужасе перед этим миром взрослых… О, Лиза, как всем нам замолить перед ними свой грех? Вину свою?

Лично для себя я прошу тебя: издай, издай быстрее второй сборник своих стихов – через 20 лет после первого. Уверяю тебя: твое слово целебно, и не только для меня…

А в самую эту для души моей студеную пору в Бразилии мало места маскараду. Но где Рио-де-Жанейро и где она, наша улица…

Однако есть мудрое восточное изречение: «Если ты очень хочешь перепрыгнуть через пропасть, то ее противоположный берег сам приблизится к тебе».

 

P.S. Это первый вариант статьи, который в свое время не пропустила в печать тогдашний главный редактор газеты «Северная Осетия», но все же она была издана в измененном мной виде – некоторые читатели «Северной Осетии» помнят ее…

Бог мой! Вот уже скоро целых семь лет ужаснувшей весь мир трагедии Беслана, а правда о ней все еще заперта в железном ларце большой власти – кому-то всесильному нет резона дать волю сведущим устам. А самовольно откроешь их, рот быстро наполнится землей…

К тебе же, исстрадавшаяся Лиза, все та же старинная странная (особенно сегодня!) просьба: сдай, наконец, в книжное издательство сборник своих стихов – кровных детей поэзии.

 

Борис ГУСАЛОВ,

14 августа 2011 г.