Лариса Цебоева, художественный руководитель и директор Дигорского театра:

– Письмо на имя министра, о котором идет речь, подписала часть коллектива театра. Трое из подписавшихся заявили потом, что это письмо они не подписывали. Из оставшихся 18-ти, подписавших письмо, три актрисы находятся сейчас в декретном отпуске, и я их в глаза не видела, они со мной не работали. У четверых из подписавшихся – справки, что они являются инвалидами второй группы, то есть людьми недееспособными. Подписались под письмом костюмер, осветители, кассир, заведующая отделом кадров, которая уволена с 15-го числа, бывший завхоз, который уволен, завлит, которая больше бывает на больничном, чем работает, а ее работу я вынуждена поручать другим людям.

 

Я, к примеру, вызываю завлита и говорю: «Принесите все пьесы дигороязычных драматургов, посмотрим, сколько их есть». Приносит она пьесы. Я даю задание завлиту написать аннотации к этим пьесам, чтобы я посмотрела, что из них можно взять в репертуар на будущий год. Быть директором и художественным руководителем в одном лице и перечитывать все пьесы, согласитесь, сложно. И это не моя обязанность. Для этого существует завлит. Однако эта работа не выполнена до сих пор – с первого февраля. Я спрашиваю Шавлохову: «Клара Васильевна, почему в театральном музее нет стенда Дигорского театра? Когда вы последний раз сдавали туда информацию о Дигорском театре?» – «Честно говоря, давно не сдавала». – «Будьте добры, соберите материал». Второе задание тоже не выполнено. Теперь по СТД. Спрашиваю: сколько у нас членов СТД? До сих пор мои документы не сделаны. Из-за этого я не смогла принять участие в отчетно-выборном собрании Союза театральных деятелей. Шавлохова сказала, что не выполнила эту работу, потому что актеры не сдали документы. Но, говорю, дайте мне хоть список, сколько в театре членов СТД. Но я до сих пор так и не знаю, какая у нас ситуация.

Следующий аспект. Еще до моего прихода в театр подавали документы на присуждение званий. Я ей поручила с этим разобраться. Ей возвращали документы на переделку. Я ей сказала: «Делайте это». Но не сделано до сих пор. Еще на двух человек я дала документы, но и это тоже не сделано…

Факты, изложенные в письме, я не подтверждаю. Вот две грамоты, которые мы привезли из Абхазии. Есть благодарственное письмо их министра культуры нашему в связи с прошедшими гастролями. Мы побывали с выступлениями в Гали (это военный закрытый город), в Пицунде, Гаграх, Сухуме, приняли участие в праздновании Дня абхазского флага в Ткварчели. Заработали в итоге 40 тысяч рублей, несмотря на то, что часть концертов были благотворительные. Двух человек из труппы на границе не пропустили, у них были не в порядке паспорта. Но двое – это же не полтруппы. Это большая ответственность – вывезти театральный коллектив за границу. Некоторые вообще никогда моря не видели. Тот же Кокаев Ахсар, который первым подписался под письмом, просил, чтобы я взяла его на гастроли, сказав, что никогда на море не был… Он постоянно пьяный, и он жалуется, что в театре не идет работа.

Как же не идет работа? Сейчас внук знаменитого Товстоногова Георгий Товстоногов, приехавший из Москвы, ставит у нас спектакль «Дурочка» по пьесе Лопе де Вега. Спектакль будет идти сразу на двух языках – на русском и дигорском диалекте осетинского языка. В сегодняшнее трудное время – это выход. Зрителей-дигорцев в городе немного. Значит, спектакль сможет посмотреть большее количество зрителей. А почему бы не сыграть Лопе де Вега на русском языке в Моздокском районе и не заработать там деньги? Я занимаюсь сейчас проектом, который позволит вывезти наш театр для выступления перед диаспорой за границу. 14 лет Дигорскому театру, но он за пределы Осетии не выезжал.

С февраля месяца я здесь работаю. За этот стол не держусь. Я наведу порядок и буду здесь работать. А за клевету я подам в суд.

У нас не ведется работа? На тех же Джабраила Галачиева, Сослана Гобеева, подписавших письмо, есть документы, подтверждающие, что они отказывались играть в спектаклях. Гобееву еще в свое время был вынесен строгий выговор за срыв репетиции спектакля «Аланти Нана». Они пишут, что я не восстанавливаю этот спектакль. А как его восстановить, если половины коллектива нет?

Где они? При мне ушли только четыре человека из театра. Это Караев, он был назначен исполняющим обязанности худрука до моего прихода. Он зашел в мой кабинет и сказал: «Вы мне не доверяете, я ухожу». Но он уходил и до моего прихода в театр. Хотя что значит «не доверяете»? Первым февраля датирован приказ о моем назначении. Второго февраля я назначаю его режиссером театра, несмотря на то, что у него нет ни режиссерского, ни высшего образования. Если бы я не доверяла, разве бы я назначила его? Я предлагала ему поехать по направлению учиться заочно… Ушла Элита Секинаева и Кабалоев. Я с ними еще даже не работала, они положили заявления об уходе. Элита не захотела на эти копейки работать. И Кабалоева, и Караева я просила не уходить. Единственной, кому я ничего не сказала, так это жене Караева, которая ушла вместе с ним. Вот четыре человека. Но не 15, но не полтеатра.

Вот приказ по поводу постановки спектакля «Парашют»: Он должен был быть сдан 10 октября 2009 года. Если бы они его сдали, разве бы я сейчас ставила этот спектакль? Я Сиукаеву пригласила и попросила в пятидневный срок представить мне отчет о проделанной работе. Может быть, спектакль уже готов, а я об этом не знаю. Был написан приказ. Она не подошла, она не расписалась, не захотела со мной разговаривать. Мы отправили ей документ по почте, чтобы она ознакомилась. Сиукаева в Дигорском театре числится как актриса. При этом не сыграла ни в одном спектакле. Она получает ставку актрисы. С 1 февраля 2010 года по сегодняшний день Сиукаева как режиссер не поставила ни одного спектакля, только принимала участие в постанове концерта к 65-летию Победы. Однако получила заработную плату за этот год в размере 44143 рубля. При этом ни одного спектакля не поставлено, актрисой ни одной роли не сыграно. И она получила такую сумму! При этом она подписывает письмо, в котором говорится, что нет работы и что меня гнать надо отсюда. Вот справка завтруппой Тавитовой: «В июне 2005 года по направлению из Министерства культуры в Дигорский театр пришла на стажировку Сиукаева Изетта по приказу худрука Темиряева. Она была зачислена в штат актрисой. За весь период актерской работы у нее нет, так как она не владеет языком». Далее перечисляются ее режиссерские работы. С 2005 года – три спектакля плюс участие в концертной программе. Я сейчас буду ставить вопрос о том, что, если она не работает актрисой, за что я ей должна платить деньги, когда у меня не хватает их на лампочки, на провода, на моющие средства? Сиукаева получала около 7 тысяч: 4300 – одна ставка плюс вторая – 0,5, еще проценты у них были. И получалось около семи. Я сейчас за клевету, собрав эти документы, могу подать на нее в суд и взыскать с нее эти деньги, потому что Дигорский театр – не кормушка.

В репертуаре, когда я пришла в театр, было 4–5 спектаклей. Привозим спектакли в села – их уже там видели. За это время кукольный спектакль еще добавился. С февраля месяца у нас состоялись гастроли в Дигорском ущелье – в Большой Дигории, где мы 15 тысяч заработали. 24-го – премьера «Парашюта» Думанова, затем – премьера «Застенчивой невестки» Дзесова, 10 декабря – премьера спектакля «Дурочка» Лопе де Вега и потом еще новогодний концерт. Разве работа в Дигорском театре не идет? Если бы я пришла в театр, где слаженный коллектив, где нет долгов, где есть аппаратура, хороший репертуар… Я поняла, что надо работать. Я буду работать. Жалобы еще будут, но надо смотреть, разбираться.

Как ко мне попало письмо, написанное на имя министра? Меня вызвала министр культуры, дала ознакомиться с письмом и попросила написать объяснительную.

 

Алик Караев, народный артист РСО-А:

– Я ушел из театра, потому что был обвинен в воровстве. Мог, конечно, побороться. Но, доказав, что ничего не брал, не захотелось работать в театре под началом такого руководителя…

Что легло в основу обвинения? Театр, где я исполнял обязанности худрука, сдавал в аренду помещения. Арендные деньги не были вовремя заплачены. Точнее, я не захотел их брать, так как, во-первых, мы предложили арендаторам подыскать другое место, а во-вторых, в театр должен был прийти новый руководитель, и я был не вправе что-то решать.

Лариса Дзантемировна, вступив в должность, вверх дном перевернула бухгалтерию. Она начала искать деньги за аренду, которых я не брал. Вызвала меня, предложила во всем признаться. Спрашивала, сам ли я тратил деньги или с бухгалтерией делился. Она что думала, что театр, который я с другими ребятами фактически создавал, я начал обкрадывать? На следующий день я позвонил руководителю религиозной общины, что арендовала у нас помещения. Деньги за аренду принесли, подтвердив, что я ничего у них не брал. А я заранее написал заявление об уходе и положил его на стол.

Где я сейчас? Работаю водителем в редакции газеты «Дигора» и в Колледже искусств. Меня это не смущает.

Вернулся бы я в театр, если бы там что-то изменилось? Наверное, да. За него душа болит. Мне сейчас 35 лет, и половина из них отданы сцене.

 

Марина Худалова, актриса:

– В прошлом году еще при Цаликовой в День республики мы давали концерт на площади Штыба. Цаликова тогда сказала, что мэрия это выступление оплатит, все мы получим по 769 рублей. Но деньги в мэрии она забрать не успела. Когда в театр пришла Цебоева, мы ей сказали об этом. Сколько потом ни спрашивали ее об этих деньгах, она отвечала, что их нет, хотя по своим источникам узнали, что в мэрии она эту сумму получила.

Я перед декретным отпуском, можно сказать, с боем забрала у нее причитающуюся мне сумму, другие до сих пор эти деньги не получили. Она людей обманывала. Сначала говорила, что этих денег у нее нет, потом – что потратила их на театральные нужды. А какое она имела право тратить деньги актеров, которые они заработали в свой выходной день?

 

Изетта Сиукаева, режиссер:

– Очень некрасивая история получилась с постановкой спектакля «Парашют». По всем морально-этическим нормам негоже присваивать себе чужую работу. Этот спектакль изначально ставила я. В свое время он пострадал из-за того, что прежний директор и худрук не могли поделить корону. Между ними начались взаимные претензии, и я оказалась между двух огней. Они начали вмешиваться в мою работу, и я тогда сказала: «Если вы хотели поставить спектакль, поставили бы». С приходом нового руководителя я надеялась, что смогу свою работу довести до конца. Но не тут-то было. Цебоева решила, что я со спектаклем слишком долго вожусь. Пригласила поначалу Алана Албегова для постановки. А коллективу она сообщила, что я отказалась от постановки спектакля, хотя это было ложью. Когда мы заговорили на эту тему, Цебоева заявила: «Помните, вы мне сказали, что спектакль я могу у вас забрать?» Но речь-то тогда шла о том, чтобы забрать на две репетиции («Дайте мне две репетиции – я их, актеров, сделаю шелковыми»). Я и ответила на это: «Ради Бога. Две репетиции я вам дам». Вот такой был разговор. Она же сделала вывод, что я отказываюсь от постановки спектакля… Это грубое нарушение всех морально-этических норм.

Я пять лет в театре работаю. Когда пришла, главным режиссером была Роза Ясоновна Бекоева. Она всегда говорила о том, что театр – это что-то возвышенное, отрывающее от земли. Театр воспитывает зрителя, приподнимает его над обыденностью. И исходить все это должно от работников театра, нужно, чтобы зрители, глядя на них, стремились к лучшему. Пришла Цебоева, и что мы видим? У нас в театре теперь занимаются сплетнями, разборками, выясняют, кто о ком что сказал. Новый руководитель привела с собой людей, далеких от театра. Сейчас у нас, кроме интриг, ничего нет.

Цебоева – не профессионал. Есть элементарные вещи, которые руководитель театра должен знать. Вот сейчас, например, на сцену постелили линолеум. Он блестит и отражает. Пол на сцене блестящим быть не может. Это неграмотно.

Кроме того, наш руководитель грубо вмешивалась в нашу работу. Не буду вас утомлять, но фактов предостаточно. В любом учреждении есть свои правила. Каждый исполняет свои обязанности, и в работу других не вмешивается.

Руководитель, я считаю, должен к каждому найти подход, стараться, чтобы в коллективе был мир, а не сталкивать людей лбами – эти старики, а эти молодые, те плохие, а эти хорошие. Страшное самоуправство, некомпетентность и кумовство – вот что у нас творится.

 

Леонид Макоев, заведующий постановочной
частью:

– То, что изложено в письме, написано, в общем-то, сглаженно. На самом деле проблем много, но их не хотят решать. Не знаю, как письмо с нашими подписями оказалось у Цебоевой. Скорее всего, министр передала его ей. Но после этого началось сведение счетов. Кого-то стали уговаривать, кого-то запугивать. Актеры говорят, что по полставки с подписавших письмо сняли.

А меня уволили, сфабриковав документ, что с 15 сентября по 8 октября я якобы не выходил на работу. Хотя я в эти дни был на работе. С 11 октября, правда, на больничном. Написал заявление на имя министра культуры по поводу незаконного увольнения.

Мы добивались встречи с министром культуры. Пока ничего из этого не получилось. Может быть, она не захотела с нами встречаться. Если бы это было не так, она не передала бы наше письмо на ее имя нашему директору. Если бы мы хотели написать директору, то директору бы и написали. Но письмо мы написали министру, а она, вместо того чтобы разобраться в сложившейся ситуации, нас проигнорировала и передала письмо той, о ком мы писали. Нехороший поступок, некрасивый.

 

Клара Шавлохова, заведующая литературной частью:

– В театре я десять лет. Но не припомню, чтобы так работали с драматическими произведениями. Хватаемся то за одно, то за другое. И так восемь месяцев. Налицо неумение распределять время, планировать работу. У нас бывало так: взяли пьесу, распределили роли, определились со сроками, с постановочной группой и работаем. А сейчас одну пьесу взяли, потом другую, а в итоге ничего. Схватилась Цебоева за «Парашют», основная работа над которым была проделана Сиукаевой. До сих пор выпускаем этот спектакль. Дай Бог, чтобы 24-го он вышел.

А какой у нас кавардак с выходными. Мы не укладываемся в рабочее время. Можем час, полтора часа поработать, потом перескакиваем на что-то, потом еще куда-то. Если выпадает выходной, то это счастье.

Между тем у нашего руководителя непомерные амбиции. Готовили мы концерт. Материал литературный, касающийся 65-летия Победы, подбирала я, текст писала Изетта Сиукаева, хореограф – Макоев, режиссер – Сиукаева, военную тематику «делала» Темина Кабалоева. А Цебоева преподносит, что это ее концерт.

Когда она к нам пришла, то от меня потребовала предоставить сведения о дигорских авторах, о пьесах, какие у нас есть. Я собрала все, что у меня было, и ей принесла. Через какое-то время она мне все это возвратила. По истечении времени опять меня вызвала и сказала: «Вы меня не устраиваете. Мы, наверное, с вами не сработаемся». А причиной стало вот что. Группа актеров была на выезде в горах. Впереди были выходные дни, но тех, кто выезжал, предупредили, что перед поездкой в Абхазию нужно поработать. Но об этом знали не все. Воскресенье я провела дома, а вечером мне позвонили, и тогда только я узнала, что у нас был рабочий день. Меня попросили срочно прийти. Я пришла, быстро нашла тот материал, который был нужен. А потом мне было поставлено в вину, что я не бываю на работе. Хотя я «от» и «до» всегда в театре.

Театр наш превратился в какую-то военизированную организацию. Вызываются билетеры, контролеры, которые с десяти часов до шести должны сидеть. Спрашивается, для чего? А администратору как можно сидеть на месте? Тут ведь, как говорится, волка ноги кормят. Уж на что был строгий Давид Иласович, но и он такого никогда не требовал.

Да, еще мне поставили в вину, что у меня нет аннотаций к пьесам. А зачем мне аннотации, если есть сами пьесы? Их надо читать. Я могу очень хорошую аннотацию написать на средненькую пьесу, и на плохую тоже. Аннотацию мы можем послать куда-то, в Москву например, где не сумеют прочесть оригинал. Все это мелочи, но они выбивают из колеи.

Или поручила она мне сдать материалы в театральный музей. Но у нас нет других материалов, кроме тех, которые я уже сдала. Или характеристики на тех, кого подали на присвоение званий… Я их семь или восемь раз уже писала. Их постоянно возвращают. На последних представленных сдала характеристики секретарю задолго до отпуска. Она их не отпечатала вовремя. Но я-то тут при чем?

Или вот приступили сейчас к постановке спектакля «Дурочка». В нем заняты в основном молодые актеры – все те, кто под известным письмом не подписался. Ставят спектакль на русском языке, в то время как есть немало пьес, переведенных на дигорский. Зачем коверкать русскую речь? Плохая русская речь не должна звучать со сцены...

Сейчас нам мстят. Кого-то увольняют. Под каким предлогом? Вызывают и говорят: «Ты под этим письмом подписался? Пиши заявление». Кому-то, как кассиру Келехсаевой, говорят: «Ты совместитель, ты меня не устраиваешь». Но Цебоева и сама совместитель. Со всех, кто подписал письмо, сняли совместительство. У нас ныне главное – не творчеством заниматься, не роли разбирать, а писать заявления о совместительстве: прошу освободить, прошу разрешить… Занимаемся бумагомарательством, разборками.

Театр – очень сложный организм, но во главе угла должно стоять творчество. Театр – это коллективный труд, и все в нем от актера до костюмера и плотника работают на спектакль. У нас появилась сейчас группа, которая только и «делает» театр. И мне очень обидно за молодых, которых чему-то учили, но, видимо, недоучили. Как сказал Станиславский, «нужно любить искусство в себе, а не себя в искусстве». Сейчас все полюбили только зарплату. А наш руководитель, изрекший, кстати, что «не спектакль – лицо театра, а кабинет директора», работает по принципу «разделяй и властвуй». Неужели потом этим молодым актерам не будет стыдно посмотреть старшему поколению в глаза?

 

В ситуации разбиралась

Ольга РЕЗНИК